Поиск Кабинет

Памяти Георгия Петровича Пинаева

Вот так чаще всего и бывает. Не успел. Забегался. Хотел приехать, о многом поговорить, что-то обсудить. Хотел успеть извиниться за то, что в чем-то не оправдал надежды, расчёты. Вот теперь уже только в мыслях. 22 ноября поздно вечером Георгия Петровича не стало. Приведу немного сугубо личных рваных впечатлений от формальных и неформальных встреч на протяжении нескольких лет.

Привычный официоз, как и подобает в таких случаях, конечно, будет опубликован: доктор биологических наук (1981), профессор (1985), Заслуженный деятель науки (1985). А дальше? С таким характером на московско-академическом паркете скользко. Поэтому созданный Отдел клеточный культур (1975) в Институте цитологии как дом родной навсегда. Были после этого и создание Российской коллекции клеточных культур (1978) и Ассоциации специалистов по клеточным культурам.

Основной жизненный девиз и основной посыл окружающим — не мыслить стереотипно! Азарт, почти детская увлеченность любым вопросом в исследованиях; от того и такая скрупулёзность в поисках, которые, казалось бы, второстепенные для решения больших задач: ну подумаешь цитоскелет; ну какую роль играет микроокружение, внеклеточный матрикс! Оказалось, почти основополагающую.

Важная способность — делать не то, что от тебя ожидают; совершать неожиданные поступки, ценность которых не сразу очевидна; совмещать несовместимое. Отсюда и балет в институте цитологии. Представляете. Комната отдыха на 1 этаже, увешанная самодельными афишами с былых премьер. Казалось бы, что общего у исследователей с театральными подмостками? Тем не менее, с 1982 года действует «Самодеятельный балет ученых Санкт-Петербурга» и во главе – маэстро – Заслуженный деятель культуры СССР профессор Г.П. Пинаев.

И еще одна черта, без которой невозможен портрет – нетерпимость, упрямость. Не каждый раз во благо науке и на благо научному поиску. Иногда во вред дискуссии. Иногда вплоть до «спущу с лестницы», и спускал! Признаться, сам пару раз попадал под этот каток.

Важные научные вехи: цитофизиология сокращения, клеточной локомоции. Эндотелий и кератиноциты в культуре – такой интересный объект для изучения этих явлений и вдруг осознание, что их можно использовать. Конечно, важен своевременный запрос клиницистов. Вместе с военным комбустиологом Борисом Алексеевичем Парамоновым первые шаги в создании тканеинженерных эквивалентов кожи. Через несколько лет это направление станет одним из трендов прикладного вектора развития Отдела клеточных культур института цитологии и важной технологической победой в стране. Скрупулёзное, фундаментальное создание технологии – от выработки особой методики выделения коллагена для приготовления матрикса, до оценки синтетической активности клеток уже в тканеинженерном эквиваленте – труд большого коллектива, вдохновленного Георгием Петровичем.

Чуть позже новый запрос от врачей, на этот раз от начальника Военно-медицинской академии, а позже министра здравоохранения Юрия Леонидовича Шевченко и его помощника профессора Сергея Анатольевича Матвеева – нужда в новых методах лечения хронической сердечной недостаточности, изготовлении биосовместимых сосудистых протезов с эндотелизированной внутренней поверхностью. Это еще конец 90-х годов, но уже выходят из печати первые публикации по экспериментальным и клиническим успехам в данной области вместе с военными врачами. Позже, дороги, как это часто бывает, разойдутся, но пока казалось, что возможно все.

За два десятилетия работы только по теме «ожоговая травма» 500 вылеченных обожженных. И за те же двадцать лет все явственнее проступало полное непонимание и недоумение от сложившихся в стране реалий. Ну как такое возможно, что людям помогает новый метод лечения, пациентов это спасает порой в совершенно фатальных клинических ситуациях, а государство не строит производство для тканеинженерных изделий, не регистрирует продукт, не пускает его в практическое здравоохранение? Последние 10 лет череда непрерывной борьбы с обстоятельствами; бесконечные встречи и договоренности с чиновниками городского и федерального уровней о налаживании производства. Реализовав массу инфраструктурных проектов (создание отделов клеточных культур в нескольких учреждениях), очередной план, но уже в новой российской реальности забуксовал. А работать с коммерческими компаниями – в определенном смысле риск, да и особого опыта в этом не было. Вот цитата:

«– Есть ли у вашего института разработки, которые можно было бы внедрить в медицинскую практику?

– Конечно, есть. Это пласт кератиноцитов – верхний слой кожи, который можно использовать для заживления неглубоких ран. Есть еще костный эквивалент для восстановления костной ткани при переломах. И сейчас мы работаем над созданием технологии, которая будет способствовать формированию сосудов в клеточных продуктах, которые имплантируются в места повреждений.

– Когда их начнут применять?

– Не знаю. У меня ощущение, что они никому не нужны, во всяком случае, нашему государству точно. Нам не дают финансирования даже на то, чтобы запустить опытное производство дермального эквивалента. С Военно-медицинской академией и Институтом скорой помощи им. Джанелидзе мы пролечили около 500 больных, но государство на это не выделило ни копейки. Дермальный эквивалент изготавливался за счет средств нашего института». http://doctorpiter.ru/articles/6553/

            Для души навсегда остались ежегодные экспедиции на Белое моря и работа с клетками морских беспозвоночных. И.И. Мечников искал тайны эволюции клеточных функций в теплых морях, Г.П. Пинаев – в северных. Реакция целомоцитов на травму у морских звезд – казалась ключом к пониманию поведения стволовых клеток, их мобилизации, миграции, дифференцировки in situ, синтеза дифференцированными потомками межклеточного матрикса у млекопитающих.

У многих в памяти регулярные петербургские встречи (школы) для молодых специалистов по биологии клетки в культуре на Тихорецком дом 4. Существует избитая фраза «Учитель не тот, кто учит, а тот, у кого учатся». Поучиться у Георгия Петровича было и есть чему.

Прощание с Георгием Петровичем состоится в среду 27 ноября, в Институте цитологии РАН в 12.00.

П.с. Несколько лет назад часто приезжал в гости на улицу Бутлерова. Иногда Георгий Петрович давал читать воспоминания. Некоторые главы у меня до сих пор сохранились, кажется они еще не изданы. Приведу несколько фрагментов.

 

Г.П. Пинаев

В инкубаторе

Инкубатор это наша большая комната, расположенная на втором этаже дома номер шесть на площади Коммунаров (теперь это Никольская площадь). Я живу в этой комнате, с тех пор как я себя помню, с мамой и папой. А бабушка (буся), мамина мама, живет здесь же, но в другой комнате, которая находится в этой же большущей квартире, Кроме того, тут же живут трое папиных братьев Коля, Володя и Анатолий (Наточка), которых никогда нет дома.

 Когда вы входите в нашу огромную комнату размером в тридцать пять – сорок метров, прямо перед вами два больших окна, с видом на Никольский собор, а между ними высокое почти до потолка старинное зеркало. Справа по порядку большой гардероб красного дерева, этажерка с мамиными нотами, письменный стол, опять этажерка с клавирами и, наконец, большой книжный шкаф, заполненный до предела книгами. По левой стене в углу у окна кабинетный рояль фирмы Шредер, под которым стоит древний сундук. Затем бюро из карельской березы с многочисленными ящичками и потайными хранилищами и двуспальная кровать с никелированными спинками и большим числом шариков, которые легко можно отвинчивать и употреблять в качестве свистков. В углу большая изразцовая печь, к которой очень приятно прижиматься и греться когда в комнате холодно. А прямо напротив окон слева от двери располагается большое вольтеровское кресло, а за ним почти упираясь в печь моя, но совсем не такая роскошная кровать. Посередине комнаты стоит большой раскрытый ломберный стол с зеленым сукном, на котором лежат мои игрушки, книжки и все остальное, что составляет мои владения. Сразу у двери справа перед гардеробом маленький, но очень важный уголок, в котором висят полотенца. А важный он потому, что в этом углу я оказываюсь каждый раз в качестве наказания за мои провинности. Да я еще совсем забыл. У окна у книжного шкафа стоит моя любимая лошадка на качалке. Она совсем как настоящая. У нее мягкая серая шерстка, длинные хвост и грива, которые я люблю расчесывать, и добрые, добрые глаза. Она всегда со мной и принимает участие почти во всех моих играх. Вот так выглядит мой инкубатор. А почему инкубатор?  Потому что почти каждый день, в течение нескольких лет я замкнут в этом пространстве и предоставлен сам себе.

По-видимому, я был большой озорник, и как только дверь случайно оказывалась открытой, я выскальзывал из комнаты и отправлялся в путешествие по нашей огромной квартире. Сразу налево был маленький коридорчик, который вел в комнаты нашей ближайшей соседки, которая была певицей и отчасти танцовщицей. Я часто прокрадывался в этот коридорчик и слушал, как она разучивает испанские песни и романсы, которые она любила больше всего. Помимо пения она выступала также с большими куклами, одетыми в испанские наряды. Как это все совмещалось на этих выступлениях, и какой в этом был смысл я, конечно, не понимал, да и не задумывался. Мне просто очень нравились эти красивые и выразительные песни и дробный стук каблуков, сопровождавший музыку. Иногда меня заставала за этим занятием ее сестра очень строгая женщина, которая была учителем математики и, взяв меня за руку, молча доставляла меня к моему инкубатору. Дальше располагался большой темный зал, отгороженный от длинного коридора большим бархатным занавесом. Туда можно было проникать, проползая под занавес и любоваться на удивительно красивую старинную мебель, картины, большие фарфоровые вазы, статуэтки и другие чудеса, которых у нас не было. Там же можно было очень хорошо прятаться, когда меня искала повсюду бабушка, которая ходила по квартире и громким заунывным голосом повторяла. «Где ты? Немедленно вылезай или будешь стоять в углу»! Эти возгласы забавляли других жильцов и когда они невзначай встречали меня, в каком-нибудь укромном и неположенном месте, то они грозили мне пальцем и с улыбкой шепотом повторяли те же самые слова. Эта квартира, по-видимому, раньше принадлежала семье нашей соседки, до тех пор, пока в нее не вселили других жильцов, и она стала теперь коммунальной.

Чтение заполняло всю мою жизнь и делало ее богатой и безграничной. Я мог побывать в дебрях Амазонки, совершить путешествие по прериям южной Америки, задыхаться под палящим солнцем Сахары, опускаться на дно океана вместе с капитаном Немо или лететь над всей землей на воздушном шаре. Более того, Жюль Верн, Фенимор Купер, Майн Рид, Марк Твен милостиво позволяли мне продолжать их удивительные истории и разыгрывать их, будучи одновременно и зрителем и исполнителем. Весь мамин гардероб использовался для декораций и для превращения меня в рыцаря или в индейца. Потом мне правда сильно попадало и я опять, и опять стоял в углу, но это не могло погасить незабываемых воспоминаний о том, как я с лассо в руках несся по прерии на диком мустанге, роль которого выполняла моя послушная лошадка. Я научился читать очень рано в пять лет и очень быстро преодолел горы детской литературы. Маршак, Чуковский, «Еж» и «Чиж» были моими верными друзьями, но они не приводили к таким захватывающим и осязаемым ощущениям приключений.

За шкафом я обнаружил огромную карту двух полушарий, на которых можно было видеть не только весь наш мир, но и  все морские пути по которым  плыли корабли. Не знаю почему, но на них было обозначено, что на них везли. Это было очень интересно, и у меня появилась новая игра. Я отламывал зубчики от расчески. Это были мои корабли, на которых я начал свои кругосветные путешествия. Я познакомился с проливом Магеллана и мысом Горна задолго до того как узнал о них из географии. Но теперь, когда я встречал эти и другие бесчисленные названия в книгах, я уже знал, что это такое и великолепно представлял, где находятся мои герои. Теперь уж мое чтение всегда сопровождалось изучением карты. Как выяснилось позже, я без всяких специальных намерений прилично изучил физическую географию. Более того, эта карта навсегда запечатлелась в моей голове.

Иногда мое одиночество нарушал дядя Коля, который приходил возбужденный и говорил: — «Послушай! Разве это не великолепно?!». И встав в величественную позу, начинал петь арию Кончака из оперы «Князь Игорь»: «Хочешь ты пленницу с моря дальнего? Чагу невольницу из-за Каспия? Косы как змеи по плечам спускаются……. Очи черные влагой подернуты,…… Если хочешь, скажи только слово мне, я тебе подарю». Это было действительно великолепно, и я выражал мой искренний и бурный восторг. Дядя Коля работал в Мариинском театре, но даже не в хоре, а в мимансе. У него был чудесный бас, и он мечтал, что, наконец, он соберется с силами и попросит главного режиссера его прослушать. И может быть, и может быть свершится такое, что он действительно выйдет на сцену и исполнит роль Кончака. Только много лет спустя, когда я работал в этом же театре и многократно слушал «Князя Игоря», я понял, что он действительно был бы достойным Кончаком. Но, увы, его мечтам не суждено было осуществиться, он погиб под Ленинградом, защищая его во время блокады.

Надо сказать, что музыкальным образованием, я обделен не был. Когда я заболевал, моя бабушка сидела рядом с моей кроватью и убаюкивала меня, но не колыбельными песенками, а ариями из опер. Она была преданной поклонницей знаменитого тенора Собинова и, в результате, я изучил весь его репертуар. Чаще всего она пела арию Ленского из оперы Евгений Онегин: «Куда?… куда?…куда вы удалились, моей весны златые дни? Что день грядущий мне готовит»?

[Однажды] У меня началось воспаление среднего уха. Так это назвал старенький доктор, который приходил к нам домой. Ухо, вернее за ухом, сильно болело, с каждым днем все больше и больше. Наконец я почти перестал спать, потому что у меня в голове стали маршировать батальоны солдат и все сильнее и сильнее. По ночам папа носил меня на руках, пел мне песни и укачивал, чтобы я хоть немного поспал. Родители все чаще вызывали доктора и уговаривали его сделать прокол барабанной перепонки, чтобы из уха вышел гной. Но доктор делать этого или не хотел или не умел и говорил, что все пройдет само собой. В результате боли все усиливались, и я стал целыми днями выть как бродячая собака.

Наконец мама поняла, что дела обстоят плохо, и повезла меня в Военно-медицинскую академию к знаменитому доктору по фамилии Воячек. Он осмотрел меня, пришел в ужас и произнес – «Немедленно на стол. Завтра может быть уже поздно, гной пойдет в мозг». Я, конечно, не понимал, что происходит, но мне стало почему-то страшно. Появились два человека в белых халатах, которые привезли, что-то вроде столика на колесах. Меня раздели и положили на него. Затем они привязали мои руки и ноги ремнями так, что я даже пошевелиться не мог, и повезли меня куда-то по коридорам. Мама шла сзади и растерянно улыбалась. Меня объял невероятный ужас. Я не понимал, что со мной собираются делать. Вдруг мне на лицо положили какую-то маску, из которой, шипя, шел невкусный воздух. В отчаянии я во весь голос заорал «Ма-а-ма». И когда после длинного крика я вдохнул в себя всей грудью этот воздух, я вдруг почувствовал, что я весь постепенно погружаюсь в какую-то кашу. Больше я ничего не помнил.

 Очнулся я в большой светлой комнате. Я лежал на спине и видел только потолок и спинку кровати. Пошевельнуться я не мог, вся моя голова была покрыта какими-то ледяными мешками и ужасно болела. Я прошептал — «Мама!» и услышал ответ «Я здесь мой дорогой». Затем ее пальцы легко пробежали по моему лицу и мягко сжали мою руку. Она мне объяснила, что мне сделали операцию, которая называется трепанация черепа. А попросту мне сделали за ухом дырку, через которую весь гной вышел наружу. Теперь надо лежать спокойно, скоро все заживет, и мы поедем домой. И, правда, я быстро поправлялся, и через несколько дней мне разрешили ненадолго вставать с кровати. Каждый день были перевязки, во время которых оказалось, что мое ухо может теперь ложиться на щеку, а за ним что-то промывают. Доктора спорили между собой. Одни говорили — «Нужно зашивать». Другие – «Оставьте так, оно само затянется». Ухо заживало довольно быстро, и мне уже сказали, что скоро можно будет идти домой.

Наши окна выходили прямо на Никольский собор, и из них можно было наблюдать, как люди на Пасху  собирались  к нему с куличами и пасхами в руках. Как шел крестный ход вокруг собора в красивых одеждах, с большим крестом и хоругвями в руках. А если откроешь форточку, то до нас доносились торжественные звуки заутрени. А затем наступало самое красивое и волнующее зрелище, когда весь народ после службы с освященными куличами и с зажженными свечами выливался широкой лентой из храма и расходился по домам. В темноте это напоминало излияние мерцающей величавой реки, которая затем расщеплялась на речки, ручейки и маленькие роднички. Эти мерцающие огоньки, прикрываемые ладонями, потому что их нужно было обязательно донести до дома, напоминали мне почему-то сияющие сердца, которые люди осторожно и бережно несли перед собой в сомкнутых ладонях.

Вдали от дома

            Я быстро бегу по длинному коридору нашей большой квартиры, в которой живут шесть совсем разных семей, и вдруг слышу по радио торжественный и необычный голос. Этот голос останавливает меня, и я вдруг понимаю, что в этом мире произошли важные события. «Немецкие войска сегодня перешли границу…..».  Вот это да! Ура началась война! И, не понарошку, а самая настоящая. Вот мы им покажем!

Я вбегаю в нашу комнату и с восторгом сообщаю об этом замечательном событии маме и бабушке. К моему удивлению они совсем не разделяют моего восторга. Они наоборот приходят в ужас. Что было дальше, я уже не помню. Помню только, как на столе лежит полосатый матрас, в который мама укладывает мои трусики, майки и другую одежду. А рядом стоит буся (моя бабушка) и настойчиво говорит: «Обязательно положи зимнее пальто, теплую шапку и варежки. Не забудь положить учебники». Мама сопротивляется, но, в конечном счете, бабушка побеждает и огромную матрасную гусеницу, наполненную разными вещами, окончательно завязывают, и она ждет, пока ее унесут.

Вскоре после этого мы оказываемся на театральной площади, где на запасных путях стоят трамваи, в которые мы грузимся и едем на вокзал. Рядом со мной оказывается моя маленькая двоюродная сестра, которую я совсем не ожидал увидеть среди этой компании. Знакомых ребят нет. Всех я вижу впервые. Мы уже в вагоне поезда. Я на второй полке и через открытое окно мне суют в руки портфель и мешок с чем-то твердым и говорят, что я должен не выпускать это из рук пока мы не приедем на место. Раздается гудок. Все родители машут руками. Мама кричит, что мы скоро увидимся, и почему-то плачет. Мне тоже на секунду становится грустно и немножко страшно. Поезд трогается и внутри рождается чувство свободы и предвкушение приключений. Я не понимаю, что происходит. Почему столько тревоги было в маминых глазах? Я ведь скоро вернусь. Это будет как в пионерском лагере.  Дальше я не размышляю.

Подписаться на новости
465
Дата: 26 ноября 2013 г.
© При копировании любых материалов сайта, ссылка на источник обязательна.
Подняться вверх сайта