Поиск Кабинет

Интервью порталу «День Финансиста»

«Вообще, у меня в жизни много историй про белок, они меня преследовали»,- сказал он. Я расхохоталась: «Вы даже не представляете, насколько это актуально для нашей встречи. Близкие и друзья называют меня белкой». И достала из сумки двух маленьких белочек — талисманы, подаренные мне дочуркой.

Сегодня наш разговор с одним из самых ярких, необычных, харизматичных и остроумных врачей, которых мне когда-либо приходилось встречать, с очень мужественным и сильным человеком – основателем и генеральным директором Института стволовых клеток человека (ПАО «ИСКЧ») Артуром Исаевым.

Артур Александрович, к этому разговору мы шли почти полтора года — политико-экономическая ситуация вмешалась. За это время многое произошло, поэтому, первый вопрос к Вам — повлияли ли на Вашу компанию и бизнес санкции, кризис?

Однозначно, сложившаяся ситуация позитивно повлияла на наш бизнес. Для живых систем происходящие вокруг изменения, — это некий вызов, возможность либо сдаться и исчезнуть, либо приспособиться, стать более эффективными. Любые кризисы — это и опасности и возможности. Во-первых, мы — биотехнологическая компания, с относительно длинным инвестиционным циклом. Возможности для роста стоимости активов у нас больше, чем у других бизнесов. Значительное уменьшение рынка капитала стало для ИСКЧ серьезным вызовом, поскольку мы собирались привлекать инвестиции в 1-ом квартале 2014 года, активно к этому готовились. А потом стали наблюдать, что капитал становится все дороже и дороже, пока он вообще не исчез. Начиная с лета прошлого года ни российских, ни иностранных частных инвесторов, готовых вкладывать деньги в России, практически не осталось. Готовыми инвестировать остались только институты развития, поскольку у них такой мандат. Сейчас ситуация меняется, интерес к рынку появляется. Возможно, санкции останутся, их будет больше или меньше, но кто-то уже готов принимать на себя определенные страновые риски.

Отсутствие капитала, а также осознание того, что нам придется жить совсем по-другому, привело к тому, что мы заморозили собственные инвестиции в очень интересные проекты. Например, проект, связанный с генной терапией, созданием новых геннотерапевтических препаратов, которые могут перевернуть картину современной медицины. Мы видим там огромные возможности, но получить в России достаточный капитал на глобальный девелопмент препаратов — и раньше была серьезная зона риска, а сейчас стало еще сложнее. Раньше любой девелопмент препаратов был связан с несколькими факторами: тем, что рынок здесь небольшой, регуляторная система не адаптирована, не имеет опыта работы с первыми в классе препаратами, и что инвесторов, готовых на инвестиционный девелопмент – 5-9 лет почти нет, только на 3 года. А сейчас и таких практически не осталось. Из-за этих факторов и высокой стоимости капитала сегодня все инвестиционные процессы мы приостановили, решив сфокусироваться на уже запущенных нами проектах. Тем более многие из начатых нами проектов уже проинвестированы и дают денежный поток. Мы находимся в более выигрышной ситуации еще потому, что все наши проекты запускались на нулевых рынках, и их насыщения мы вряд ли достигнем в ближайшее время. Именно поэтому в силу уникальности услуг, у нас есть перспектива роста внутри падающего рынка и спроса. Речь идет о таких услугах, как Гемабанк (хранение пуповинной крови), услугах, связанных с эстетической медициной и красотой (sprs-терапия), а также о нашем уникальном первом в классе препарате Неоваскулген для лечения ишемии нижних конечностей.

Важный фактор, который помог нам стать сильнее, — снижение издержек. Понимая, что рынок требует большей концентрации на маржинальности и прибыли, мы уменьшили расходы на аренду площадей, сократили часть персонала. Было тяжело потому, что команда подобралась очень хорошая, лишних людей мы изначально стараемся не держать. Например, к нам приехал поработать специалист из Гарварда, но, к сожалению, пока мы были вынуждены отказаться от сотрудничества с ним и от нового проекта.

Все это сделало нас эффективнее, и мы, к своему удивлению, увидели, что 1-е полугодие этого года для нас не было связано с падением.

Еще очень важное изменение — мы решили сконцентрироваться на возможностях, связанных с внешними рынками. За эти полгода мы обзвонили порядка 1000 фармацевтических компаний по всему миру и с частью из них сейчас ведем переговоры. Например, в Турции, побывав во всех крупнейших фармацевтических компаниях, мы увидели, что к нам проявляют большой интерес. В ближайшее время намечается поездка в Южную Америку. Все это потенциальная выручка, которая, конечно, не появится сегодня, ведь нужен определенный период для лицензирования, регистрации продуктов, но, тем не менее, эти рынки могут значительно увеличить нашу капитализацию. Помимо этого, мы начали продвижение в США, находимся сейчас в поиске компании-партнера для ко-девеломпента, так как, во-первых, американский рынок большой, а во-вторых, сама регистрация на американском рынке увеличит интерес к нашей продукции.

Я считаю, что наша ревизия стратегии сделала компанию еще более интересной для российских и зарубежных инвесторов. Да, нам пришлось «поставить на hold» несколько продуктовых препаратов, которые очень бы хотелось развивать, потому что в них будущее. Но сегодня важнее эффективность. Сейчас нам поступают предложения от инвесторов, но в них нас пока не все устраивает.

Также мы решили для себя еще один вопрос. Раньше мы не получали активно гранты, а сейчас решили с этим поработать, и уже есть первые небольшие результаты — получили от Фонда содействия развитию малых форм предприятий в научно-технической сфере грант на 12 млн. рублей. Собираемся еще участвовать, и мне кажется, что именно этот кризис заставит распорядителей грантов обратить внимание на такие компании, как наша, которая успешно доводит до рынка разработки в высокотехнологичных областях медицины и биологии.

А как на бирже себя чувствует компания?

На бирже мы оказались чувствительны, наверное, также как и все остальные. Я думаю, что это в первую очередь связано с кризисом, значительных корпоративных изменений у нас не происходило. Я не удовлетворен текущей стоимостью. Не удовлетворен настолько, что в начале кризиса мы даже обсуждали внутри компании возможность делистинга. Публичность — это издержки. Необходимо содержать качественный IR-отдел, работать с маркет-мейкерами, проводить аудит — одним из аудиторов у нас был Ernst&Young. Плюс затраты на корпоративное консультирование. Это все — расходы, а есть еще собрания акционеров, которые надо периодически проводить. Сумма, которую мы тратим, чтобы быть публичными для нас для нас весьма существенна. Но мы подумали и решили не уходить с публичного рынка, поскольку история взаимоотношений с инвесторами это важный фактор для будущего. Мы приняли решение по возможности сократить издержки. Отказались от дорогого аудита.

Почему мы решили остаться публичной компанией? Потому что считаем, что это некий индикатор оценки, который будет работать.

Вам тяжело жесткие решения принимать? Например, когда сокращали штат?

Нет, мне не тяжело принимать решения. В день мне их приходится принимать огромное количество. Если Вы посидите со мной в кабинете, то увидите, что мне приходится переключаться с темы генной терапии на тему регенеративной медицины, с темы маркетинга — на тему логистики, с темы логистики — на тему привлечения инвестиций. И по каждой теме мне приходится принимать решения, решения, решения. Я вообще превратился в человека, который все время принимает решения. В каком-то фантастическом рассказе я прочитал, что идеальный человек — это человек с одним пальцем, который нажимает кнопку «Да» или «Нет». Вот я иду к этому. Но больше всего я боюсь достичь в своей узкой специализации уровня некомпетентности, когда твое развитие останавливается, потому что ты в своей области знаешь все. Поэтому сам бизнес, само то, что мы периодически запускаем новые проекты, дает мне возможность развиваться.

К вопросу о развитии — у Вас есть какие-нибудь хобби, творческие истории?

Конечно. Мое хобби — это бизнес. Мое хобби – это генетика и регенеративная медицина. И я честно скажу, для меня этот термин – «хобби», непонятен. Если человек чем-то хочет заниматься, почему он этим не занимается? Я занимаюсь тем, о чем мечтаю. У меня вообще нет свободного времени. Как только оно появляется, я его сразу чем-то заполняю. Периодически я пытаюсь создать для себя отшельничество, чтобы сосредоточиться, запланировать что-то на ближайшие три года, понять вообще — где ты? Правильно ли идешь, сбился с пути или нет, сколько времени до цели и так далее.

Артур Александрович, Вы сказали, что кризис повлиял на компанию. Но Вы смогли этот кризис обратить на пользу. Это связано с тем, что Вы – такой оптимист — созидатель?

Думаю, что дело тут не в моем оптимизме. Здесь вопрос, скорее, в опыте. Я, как и многие наши коллеги, пережил несколько кризисов, которые были весьма серьезными вызовами. И выработалось уже отношение такое – пришел Ледниковый период – нужно жить по-другому. А оптимизма от всего, что происходит, я не испытываю. Как и пессимизма. Я здесь больше сконцентрирован на поиске возможностей и уверен, что кризис такие возможности дает. Но, по сути, я, наверное, все-таки оптимист. Просто, как говорится, хорошо информированный. Я всегда вижу, что стакан наполовину полон.

Давайте теперь поговорим о Вашем детстве. Какие Ваши наиболее яркие детские воспоминания?

Хороший вопрос. Я давно об этом не думал, сегодня я так далек от детства. По своим внутренним ощущениям я всегда считал, что мой уровень восприятия мира приблизительно остался на том времени, когда я искал смысл жизни, когда его для себя сформулировал — между 14-ю и 16-ю годами. Поверить, что мне 45 лет я не могу, по мироощущению не чувствую себя на эти годы совершенно. И это для меня некий диссонанс. Поэтому, я очень люблю работать с молодыми людьми, с их революционностью, гибкостью. Человеку, отягощенному опытом, тяжело на что-то пойти, поскольку этот опыт рассказывает ему о последствиях, к которым могут привести любые революционные действия. Человек консервативен по своей природе, инстинкт самосохранения заставляет нас быть консервативными. А вот молодежь пока еще не осознает всех этих вещей, соответственно с ними значительно приятнее работать, потому что они в плане видения мира более дерзкие, чем взрослые люди.

Теперь, если говорить о детстве, один из моментов сильно врезался в память. У меня есть брат, на полтора года младше меня. Мы жили в Ростове–на–Дону, недалеко от городского центрального парка. В этом парке было много белочек. В один из дней мы с братом увидели, что белочка приходит к нашему дому, к окошку. Мы положили ей гостинцы, и она пришла снова. И вот, после того, как мы увидели, что она пришла еще раз, я захотел, чтобы эта белочка, эта легкая пушистая зверушка, стала моей. Мне тогда было шесть лет, и я подговорил маму, чтобы она закрыла окно, когда белочка зайдет к нам. И мы это сделали. Вы не представляете, что было! Белочка начала носиться по занавескам, искать выход, биться о стекло. Мы ее отпустили, иначе она бы разбилась. Сейчас я осознаю, что именно с этого момента начал ценить свободу. Это яркое впечатление из детства осталось у меня в памяти. Я сам хочу быть свободным, но понимаю, что это недостижимо, поскольку человек каждый год что-то приобретает, и в какой-то степени становится все более и более несвободным. Одна из самых больших ценностей, которая есть у человека – это ощущение свободы.

И еще, сколько себя помню, я всегда хотел быть врачом.

Вы помните свой первый заработок? Как заработали и как потратили деньги?

Мой самый первый заработок случился в 14 лет. Папа был инженером гражданской авиации. И он всегда пытался как-то дополнительно заработать деньги. В летнее время собирал группы людей, ездил в колхоз собирать яблоки, потом эти яблоки продавал. Как-то папа взял меня в колхоз вместе с братом, и я там, как говорится, пахал! В 6 часов утра подъем, завтрак, сбор яблок в контейнеры – чем больше соберешь, тем больше заработаешь. В 6 вечера назад, ужин, помыться от грязи, лечь спать — обессиленный вырубался вечером. Вот так месяц работал. Я заработал тогда, в 1984 году, кучу денег — 2 тысячи рублей. Можете себе представить?

После первого курса мединститута мне захотелось заняться бизнесом. Говорю: «Папа, давай откроем видеосалон, у нас есть один видеомагнитофон, дай мне купить второй, видеокассеты, это такие возможности!». Я вспоминаю сейчас этих «богатеев», которые открывали видеосалоны, это было что-то безумное! Но папа сказал: «Ты пошел заниматься медициной и должен заниматься медициной, дай тебе деньги — ты начнешь заниматься бизнесом».

Но я все же занялся бизнесом, но уже другим. Есть у меня один друг – Алик Альперович. Сегодня он является основателем и директором замечательного издательства Clever Media. Мы с ним увидели, что в городе нет капусты, поехали в колхоз и купили несколько машин капусты. И как только доехали до города, обнаружили, что капуста продается везде! Мы стояли на улице и продавали эту капусту. В конечном итоге нам помогла одна “биотехнологическая компания» того времени. Брат Алика был замдиректора института каких-то там технологий, и он купил эту капусту накормить кроликов. А потом как-то сказал мне: «Ты же помнишь, что заниматься биотехнологиями мы с тобой начинали вместе?».

Артур Александрович, давайте теперь о красоте поговорим. Как Вы считаете, верно ли утверждение — если ты хочешь быть красивым, ты должен быть молодым? Нередко женщины, переступив определенный возрастной порог, в погоне за вечной молодостью начинают себя обкалывать разными препаратами, — насколько, Вы считаете, это оправданно? Интересно Ваше мнение не только, как врача и ученого, но и как мужчины.

Вы знаете, тут есть два аспекта. Мое отношение к этому вопросу, как врача и человека, который связан с научным бизнесом спокойное. Я считаю эту область близкой к медицине, но она не дает человеку дополнительной продолжительности жизни.

Для человека очень важно быть современным, актуальным, не чувствовать возраст. Не с точки зрения внешности, а с точки зрения того, как ты общаешься, смотришь на вещи. И здесь красота может быть одним из элементов моды. И потом, мы же с Вами понимаем, что срок внешней красоты, которая связана с молодостью, быстро проходит. Это такой период в жизни, когда человек молод и все у него хорошо регенерирует. Но если честно, мои идеалы достаточно широки. Я, например, считаю красивой и молодой английскую актрису Джуди Денч. Она просто фантастическая, ее актерское мастерство, ее талант, отношение к жизни связаны не с возрастом, а с интеллектом. Скажу так, с одной стороны, важный аспект — выглядеть достойно, а с другой стороны, возраст и внешние показатели, такие как количество морщин и прочее, не являются существенными. Вообще человек сейчас выходит из того периода, когда вся активная жизнь, и сексуальная и карьерная, размещается где-то между 25 и 40 годами. Люди сегодня могут быть достаточно активными и в 60 и в 70 лет. Например, Лео Антонович Бокерия. Ему 70 с лишним лет. И попробуйте назвать его немолодым! Он даст фору любому. Или назовите немолодым академика Покровского, ангиолога. Ему 84 года. Он оперирует. На самом деле молодость — в отношении к жизни. И, конечно, для человека очень важно быть востребованным. Когда человек это чувствует — он молод. Артур Александрович, легко людей прощаете? И все ли можете простить?

Сложный вопрос. Простить могу не все. Я считаю, что прощение — это главное качество сильного человека. Если ты сильный человек, ты можешь прощать. Что для меня недопустимо? Предательство.

Вас предавали?

Да, были такие вещи. Тут дело еще в том, что гнев разрушает человека. Поэтому, чем быстрее ты простишь, тем лучше тебе. Сегодня у меня нет непрощенных людей.

Вспоминается история с публикацией в журнале «Русский репортер». Ваш ответ на эту публикацию раскрыл Вас как человека эмоционального, чуткого и ранимого. Сейчас, оглядываясь назад, чтобы Вы сказали? Чему Вас научила эта ситуация, и какой урок Вы из нее вынесли?

Вы знаете, это очень важная история не только для нас. Это важная история для журналистского сообщества, а также для тех, кто занимается инновациями. Почему она важна для нас? Дело в том, что последние 4 года мы достаточно активно ведем нашу коммуникационную политику, открыто общаемся с журналистами, и это общение не всегда приводит к тому, что журналисты пишут о нас то, что мы ожидаем. Мы открыты. Надо — мы покажем лаборатории и конкурентам и журналистам. Многие очень закрыты. Почему? Потому что это реально тяжело. Потому что когда ты обнажаешься, тебя могут показать не самым приятным образом. Но мы на это шли, потому что в целом рассчитывали на понимание. Но этот случай с «Русским репортером» перешел некоторые границы моего понимания. Статья была крайне несправедлива, сформулирована в достаточно оскорбительном тоне, практически сопоставимом с обвинением в уголовном преступлении, изобиловала большим количеством ложных впечатлений, и была настолько болезненна, что я потерял сон. Это было очень обидно. Представляете, я чувствовал, что люди верят в то, что написано! Поэтому я для себя принял решение, что если мы не ответим на публикацию, значит, мы это признаем. Но здесь возникает другой момент — если мы отвечаем, то придется заново поднимать эту тему, начинать полоскать грязное белье. С точки зрения пиара, наверное, этого не нужно было делать. Мы позвали юристов, они посмотрели и сказали: «Ну, шансов нет». Мы сами не очень верили, но взвесив все «за» и «против», пошли в суд. И знаете, судья прочитала это дело и, вникнув в него, приняла решение, что наш ответ должен быть опубликован. Клеточные технологии — это же совершенно новая сфера для судьи, но она разобралась в этом. Однако ответчик не опубликовал ответ. Это был ключевой момент. Если бы они опубликовали – вопрос бы был исчерпан. Но они не исполняли решение суда. И мы пошли дальше — подали второй иск о возмещении ущерба и упущенной выгоды. Честно скажу, это был еще один вызов.

Какова была сумма иска?

Общий размер — 75 млн рублей, а присудили к компенсации 44,4 млн рублей. Это не выдуманные убытки, а реальный ущерб нашему бизнесу от публикации. Соответственно, это стало уроком и для журналистов. Коллеги, пишите, пожалуйста, так, чтобы обвинения в уголовных преступлениях были обоснованы, ведь вы можете нанести ущерб честному субъекту, компании, людям. В итоге я сказал, что не хочу разорять одно из лучших изданий Медиахолдинга — «Эксперт». Это один из лучших журналов, я уважаю там огромное число журналистов, так же как и в «Русском репортере», поэтому наша позиция была такая: «Коллеги, мы готовы идти на мировое соглашение после выигранного второго суда, но вы должны признать, что ваши действия были неправильными». Они это признали, опубликовали ответ, убрали статью, и согласились на некоторую компенсацию. Мы решили не брать с них денег, потому что сейчас печатные издания находятся в сложной ситуации. Вопрос не в том, что требуется возмездие в деньгах, а вопрос в том, что это было реально несправедливо — нужно выбирать выражения, слова, что, собственно, коллеги и признали.

Восхищает то, что Вы, как сильный человек, не стали брать денежную компенсацию.

Хочу сказать, что господин Фадеев, с которым я общался, вызывает глубокое уважение. Я слышал много разных мнений о нем. Но после прямого общения с ним понял, что это человек с большой буквы. Великолепный профессионал, создавший этот холдинг «Эксперт». Общаясь с ним, мы смогли увидеть мир с другой стороны — как они делают бизнес, как освещают жизнь. Как оказалось, до него в определенный момент даже не донесли объективно ситуацию. Когда он об этом узнал, было поздно уже что-либо делать. Но он помог мне поменять взгляд на ситуацию, успокоиться, и я ему благодарен.

Артур Александрович, было ли в Вашей жизни событие, которое сильно на Вас повлияло, заставило что-то серьезно пересмотреть?

Говорить об этом непросто — разные были ситуации в жизни. Но больше всего на меня повлияло серьезное заболевание в 2000 году. Те ощущения, которые я тогда испытал, забыть сложно. Когда тебе говорят, что жить осталось три месяца, то приходит понимание, что все, что ты хочешь сделать, надо успеть уложить в этот короткий промежуток времени. И тогда осознаются истинные ценности. Ты всегда что-то откладываешь. Ты хочешь ехать посмотреть Санторини, сделать подарок своему любимому человеку, побыть с родителями и сказать им самые лучшие слова, и ты понимаешь, что на это осталось очень мало времени. Я постарался сделать все, что хотел за тот короткий промежуток времени. Я понял, что раньше жил не так, как хотел. Когда понимаешь, что в любой момент твоя жизнь может прекратиться не гипотетически, а в реальности, то начинаешь жить по-настоящему. К счастью, мрачные прогнозы не оправдались, я выздоровел. Но теперь безмерно благодарен тому случаю, потому что полностью пересмотрел концепцию своей жизни. Большинство людей живут так, как будто у них впереди вечность. И не ощущают, что жизнь стремительно коротка. Я стараюсь жить сегодня. Если я могу провести выходные со своими родителями, если я могу поехать провести со своей дочкой все 24 часа, включая завтрак, игру, сон и все остальное, я это сделаю, не откладывая.

Самое сильное впечатление на меня произвело понимание того, что мы смертны, что жизнь может прекратиться в любой момент. Мы не должны об этом каждый момент думать, но мы должны знать, что нельзя откладывать на завтра свои мечты.

Беседу вела Юлия Приходина, заместитель Председателя Правления НП «САПФИР» Источник: День Финансиста

Подписаться на новости
558
Дата: 13 октября 2015 г.
© При копировании любых материалов сайта, ссылка на источник обязательна.
Подняться вверх сайта