Поиск Кабинет

Генная терапия: российский опыт

Артур Александрович Исаев в передаче "Трансформаторы" на радио "Эхо Москвы". Тема "Генная терапия: российский опыт"

Я. Розова ― Елена Брызгалина, специалист по биоэтике, заведующая кафедрой философии образования Философского факультета МГУ.

Е. Брызгалина ― Добрый день!

Я. Розова ― Наш гость – Артур Исаев, основатель и председатель совета директоров Института Стволовых Клеток Человека.

А. Исаев ― Добрый день!

Я. Розова ― Не первый раз мы с вами встречаемся, но продолжаем говорить о генетике.

Е. Брызгалина ― И сегодня у нас очень важная тема. Мы хотим обсудить генную терапию с точки зрения российского опыта: какие у нас есть преимущества, какие есть разработки и перспективы.

Я. Розова ― Достижения.

Е. Брызгалина ― Но все равно, наверное, надо начать с вопроса: что такое генная терапия? Для чего она? Почему о ней так много говорят?

А. Исаев ― Генная терапия – это идея использовать гены и информацию, в них содержащуюся, для лечения различных заболеваний. По сути, гены – это некоторая программа, которая включает те или иные функции, те или иные задачи, которые выполняются в конкретной клетке, в организме в целом. И здесь есть возможность попробовать включить какой-то ген, либо выключить, либо вставить какой-то ген, который поможет выполнить некую функцию и решить какую-то конкретную клиническую задачу.

 С этой идеей связаны очень большие ожидания. Поскольку сейчас здравоохранение сталкивается с целым рядом заболеваний, связанных с генетикой и с генами (редкие орфанные генетические заболевания), с одной стороны…

Я. Розова ― Много их вообще, извините?

А. Исаев ― Считается, что около 6-8 тысяч заболеваний. Но по факту — больше, это уже сейчас очевидно… Мало того, даже такие заболевания, как системные (сердечно-сосудистые, диабет) все чаще пробуют рассматривать с поиском различных генетических причин. Что, в общем-то, подвергается сомнению, с одной стороны. С другой стороны, возможно, эти заболевания связаны не с одним конкретным геном, а с несколькими, с образом жизни и так далее.

Поэтому генная терапия, как фокус, имеет с одной стороны, генетические заболевания; с другой стороны — очень большое количество исследований, разработок и клинических исследований посвящено онкологии, сердечно-сосудистым заболеваниям и многим другим типам различных заболеваний, которые не являются наследственными или генетическими.

Е. Брызгалина ― Но генная терапия сегодня – это только исследования или это практика?

Я. Розова ― Не, ну подождите. Мы еще не поняли, в России-то мы на каком этапе находимся.

А. Исаев ― Россия является одним из участников этого процесса. И в некоторых вещах мы действительно первые. В России был создан третий по счету геннотерапевтический препарат в мире. Это первый зарегистрированный препарат, с таким механизмом действия, предназначенный для лечения ишемии нижних конечностей. О нем даже Дмитрий Анатольевич вспоминал на различных комиссиях и конференциях.

Я. Розова ― Медведев.

А. Исаев ― Да, Медведев. Сейчас препарат применяется в практике. Он нацелен не на наследственные заболевания, а на лечение ишемии. Есть также ген-активированный матрикс. В общем, Россия не отстает. Это связано с тем, что в России были запущены исследования, связанные с ишемией, с терапевтическим ангиогенезом (ростом сосудов). И многие научные группы ими занимались, начиная с 2000-го года.

Е. Брызгалина ― То есть можно сказать, что Россия (если вы упомянули, что этот препарат третий по счету) фактически является одним из лидеров в разработке геннотерапевтических препаратов?

А. Исаев ― Ну, наверное, по номеру да, мы действительно одни из первых. И вот группа, которой я управляю, очень активна в направлении генной терапии.

Я. Розова ― Лабораторию «Genetico» вы имеете в виду?

А. Исаев ― Нет, Институт стволовых клеток человека. Есть несколько проектов внутри группы; есть несколько стартапов в области генной терапии, которые мы активно поддерживаем и помогаем. Но если говорить по масштабу и по количеству исследований, по объему средств, которые инвестируются частным капиталом, и государственными институтами развития, то мы, конечно, существенно уступаем многим странам.

Я. Розова ― А вы до эфира статистику очень любопытную привели.

А. Исаев ― Да, я до эфира привел статистику, что это, в общем-то, наверное, не очень просто здесь сделать. Потому что вопрос, связанный с генной терапией, связан с перспективами таких препаратов в здравоохранении. Мы с вами слышали, сколько стоят эти препараты. Есть препараты, которые стоят 100 тысяч долларов, 400 тысяч долларов, миллион и даже 2 миллиона долларов. Ценовые моменты очень связаны с тем, что экономика, в которой они появляются, должна быть богатая, должна много и щедро тратить деньги на здравоохранение.

Именно поэтому получается так, что 60% всех инновационных первых в классе препаратов – это Соединенные Штаты, 20% –Европа, 13% – Япония, а 1% всех инновационных первых в классе препаратов – это 20 развивающихся стран, среди которых Китай, Бразилия, ЮАР…

Я. Розова ― И мы.

А. Исаев ― И Россия.

Е. Брызгалина ― Вот, кстати, когда анонсы нашей сегодняшней программы были размещены в соцсетях, под анонсом была возможность у радиослушателей оставить свои комментарии. И, с одной стороны, комментарии были такие восторженные – «Ух как здорово, что у нас в России есть уже такие наработки», но были и те, кто выразил сомнение в том, что вообще в нашей стране такие отечественные разработки имеют перспективу. Вот, Артур, вы видите эту проблему недоверия или какого-то сравнения не в пользу отечественных разработок?

А. Исаев ― У нас есть такая тема, скажем так, недоверия к отечественному производителю. Может быть, справедливая, отчасти, с точки зрения потребительских вещей, что мы не можем произвести своего нормального телефона, своего нормального автомобиля. Почему мы тогда произведем свой нормальный геннотерапевтический препарат? Поэтому да, такой мэм существует.

Но, на самом деле, это технологии, которые обладают достаточной доступностью. Произвести то или иное средство доставки для генной терапии – вирус, плазмиду – у нас в России могут очень многие ученые. Просто нужно пройти все этапы правильно и корректно. А вся система, среда инвестиционная, регуляторная — очень сложная. И поэтому, конечно, рождается определенное недоверие, что это возможно. И такой степени недоверия нет нигде в мире, кроме как внутри России.

Когда мы находимся на зарубежных конференциях в Европе, в Соединенных Штатах, нас замечательно слушают. Никакого недоверия. Коллеги общаются, видят результаты нашей работы, принимают публикации.

Во многом недоверие может быть связано с незнанием, когда ты не знаешь отрасль, не читаешь профильные журналы, не видишь эту конкретику. И, конечно, тогда у тебя недостаточно информации для того, чтобы понимать, как это происходит.

Ну и рынок, который, в общем-то, состоит в основном из первых в классе зарубежных препаратов. Потому что последние 20-30 лет все приходит оттуда. Все уже забыли, когда Россия одна из первых в мире сделала прививку для полиомиелита и половину Юго-Восточной Азии от этого заболевания спасла и так далее. Все наши достижения немного выглядят в прошлом, поэтому сложно. Но реально нет никакой проблемы разработать в России препарат и его продвигать глобально.

Я. Розова ― Но вопрос, наверное, только денег.

А. Исаев ― Вопрос денег. Инвесторам сюда очень сложно вкладывать из-за малого объема именно российской экономики, если ты в российской экономике пробуешь это делать.

Е. Брызгалина ― Но, тем не менее, вы сказали, что и ученые готовы работать, и в этом направлении есть инвесторы, которые поддерживают разработку. Как вы считаете, вот какая мотивация? За такими препаратами будущее? Или есть уже какие-то примеры, на основании которых можно сказать, что это не просто отдаленная перспектива, но уже не дело настоящего, сегодняшнего дня?

А. Исаев ― Ну, во-первых, действительно есть и ученые, есть и инвесторы (это в основном государственный капитал – институты развития). Частных инвесторов очень мало на российском инвестиционном ландшафте. Ученые есть достаточно сильные. На самом деле, темой терапевтического ангиогенеза одновременно сразу три группы занимались.

Всеволод Ткачук занимался, Лев Антонович Бокерия, Сергей Львович Киселев занимался, Николай Павлович Бочков. Потом разработки начали входить в клиническую практику, и Лео Бокерия, АлександрГавриленко начали их использовать. В общем, был достаточно большой интерес. Они, по сути, подготовили базу для таких, как мы компаний. Появились уже разработки, которые можно дальше вести и внедрять. Это первая часть вопроса, связанная с тем, что предпосылки для этого есть.

А вторая часть вопроса, что действительно есть существенные проблемы, которые может решить этот препарат. Если говорить о том препарате, который в России разработан, около 20 групп в мире занималось этим направлением. Кто-то бросил, кто-то находится на каком-то этапе внедрения. Вот японцы сейчас на этапе внедрения, и компания в Соединенных Штатах тоже на этапе внедрения.

Я. Розова ― Уже вашего препарата.

А. Исаев ― Нет, не нашего. Конкурентного. И нашего тоже, да. Здесь все обусловлено именно проблемой – ишемия нижних конечностей. Вообще, ишемия – это одно из последствий атеросклероза. Атеросклероз забивает сосуды…

Я. Розова ― Ну, кровь не поступает.

А. Исаев ― Да. Забиваются мелкие сосуды, средние, крупные – кровь перестает поступать. Наступает ишемия. Например, нижних конечностей, сердца. Это наиболее распространенные типы. И вот когда ишемия нижних конечностей наступает, сначала появляется утомляемость в ногах, потом – болезненность и все может привести к гангрене, ампутации.

Но есть способы лечения. Хирургические методы лечения – стенты вставляют, операции делают – которые решают частично проблему. Они решают проблему крупных и средних сосудов. А ишемия — именно в мелких сосудах. И здесь, в общем-то, идея была связана с запуском естественного механизма роста сосудов. Это и есть борьба с ишемией – естественный механизм роста мелких сосудов. И это удалось сделать. Был открыт ген в свое время, который стимулирует рост сосудов. И этот ген работает, когда развивается ребенок в самом начале своей жизни; он работает, когда организм растет, когда какая-то ткань растет…

Я. Розова ― И в зрелом возрасте тоже работает?

А. Исаев ― Да. Но в данном случае нам нужно, чтобы в поврежденной ткани, где ишемия, этот механизм заработал с новой силой. И фактически, вводя туда с помощью специального средства доставки этот ген, включается кнопка, которая запускает программу роста мелких сосудов. Они растут, оксигенация увеличивается – и качество жизни человека существенно меняется. Вот таких пациентов в мире 200 миллионов  — с ишемией нижних конечностей.

Я. Розова ― Это много.

А. Исаев― Да, это очень много. В России – от 3 до 5 миллионов с ишемией. Большинство из них – скрытая форма: они ходят, им тяжело, больно.

Я. Розова ― Они даже не понимают, что больны?

А. Исаев ― Пациент приходит к врачу, когда у него уже есть боль в ноге, и он не может много ходить. Есть такое понятие даже – дистанция безболевой ходьбы. Потом наступают боли в покое. Но это уже тяжелое состояние. Это — продвинутая стадия заболевания, третья стадия перед язвами, трофическими изменениями, некрозами. И, по идее, тогда может помочь только операция. А до этого момента можно пробовать различные терапевтические средства. Большинство из них — неэффективны. Очень эффективно бросить курить, пить, вести подвижный образ жизни…

Я. Розова ― Вести здоровый образ жизни.

А. Исаев ― Но и генная терапия дает новые возможности. Она не убирает атеросклероз, но она симптоматически, патогенетически дает возможность роста новых сосудов. И это одно из направлений. Другое направление – это диабетическая стопа и диабетические язвы. Потому что этот ген не только стимулирует рост сосудов, но он еще и стимулирует регенерацию и заживление. Потому что рост сосудов – это фактически фактор регенерации, то есть фактор роста.

В этих направлениях очень большое количество пациентов, для части которых нет никаких терапевтических решений. Все терапевтические средства, которые есть, очень плохо во всем мире используются хирургами и терапевтами, поскольку они: разжижают кровь, временно расширяют сосуды. Но не решают концептуально проблемы тканей и ишемии.

Я. Розова ― Я должна сказать, что мы не называем этот препарат, потому что по Закону о рекламе мы не можем этого делать.

А. Исаев ― Мне кажется, даже нет необходимости.

Я. Розова ― Но если вдруг кого-то заинтересовала эта тема, я всех призываю зайти на сайт Института стволовых клеток человека. И там вы найдете всю необходимую информацию. И знаете, меня сразу заинтересовало. Вы сказали, что вы продолжаете работать и по другим направлениям. По каким?

А. Исаев ― Да. Я бы сказал, что правильнее, вообще, пациентам идти к врачу.

Я. Розова ― Ну да.

А. Исаев ― Потому что в интернете искать информацию и самолечением заниматься – бесполезно. Они не получат никакой препарат без назначения врача. Он только по назначению врача используется. Извините, я перебил.

Я. Розова ― Я про направления. В каких направлениях вы еще работаете?

А. Исаев ― Мы действительно работаем не в одном направлении. У нас фактически в группе есть компания, которая развивает вот это направление – это резидент «Сколково», компания НекстГен. Она занимается технологической платформой – плазмидные препараты. Технология, которая позволит лечить сразу разные заболевания. И у нас в фокусе стоят нервно-мышечные заболевания, мышечные дистрофии, офтальмологические наследственные заболевания.

И также одним из элементов являются различные наследственные заболевания кожи (буллезный эпидермолиз и другие). В целом мы развиваем технологии, которые позволят лечить наследственные заболевания, в которых поражены разные гены. То есть так, что мы вставляем какой-то терапевтический ген в средство доставки, оно попадает в ткань и там запускает недостающий процесс, который природа случайно вырубила мутацией.

Я. Розова ― А на каком этапе вы сейчас находитесь?

А. Исаев ― Все – на разных этапах. То есть то, что касается использования плазмидных конструкций – средство доставки такое, как в первом препарате уже было – здесь у нас в фокусе стоит синдром диабетической стопы, болезнь Бюргера, эректильная дисфункция, извините. Также — гипоплазия эндометрия (для улучшения репродукции). И здесь мы уже подходим к клинике…

Еще ишемическая болезнь сердца (инкурабельные состояния, неоперабельные). И здесь мы уже где-то прошли доклинические исследования, где-то – идем, где-то – уже подготовили досье. На сахарный диабет, например, на синдром диабетической стопы и диабетические язвы мы получили уже разрешение на начало клинических испытаний. Они уже начались.

Я. Розова ― Ух, ты!

А. Исаев ― Ишемическая болезнь сердца – начинаем. Мышечная дистрофия – находимся на этапе доклинического выбора лучших молекул (либо плазмиды, либо вирусные средства доставки различные). Ну и делаем вот эту платформу, которая позволит лечить не одно заболевание наследственное, а сразу несколько. И мы работаем, поддерживаем несколько стартапов.

Я. Розова ― А сколько лет у вас ушло на получение препарата, который уже внедрен?

А. Исаев ― Вы знаете, тут надо брать вкупе, потому что мы этот препарат не взяли с нуля. С прототипом препарата работал Бакулевский центр, Институт биологии гена и ряд других учреждений уже до того, как мы пришли. Мы уже видели, что есть какие-то пилоты, есть доклинические исследования.

Но фактически эти исследования начались в 2001-м году. В 2007-м – 2008-м подключились мы. Мы проводили клинические испытания первичные. Получили регистрационное удостоверение в 2011-м. В 2012-м мы только начали его производить. Ну и сейчас мы только включаемся в различные государственные системы финансирования. То есть фактически 10 лет понадобилось на то, чтобы его зарегистрировать…

Я. Розова ― А это много, вообще, или мало?

А. Исаев ― Это огромный срок. Сейчас человечество создает, с одной стороны, заботу о здоровье пациентов и пытается все регулировать и контролировать через регуляторов. А с другой стороны, это большие барьеры, пороги и для инвесторов, и для разработчиков.

Я. Розова ― То есть если их снять, то было бы значительно быстрее все, да?

А. Исаев ― Не снять, оптимизировать. И многие, кстати, системы и регуляторы пытаются оптимизировать: делают быстрые пути (фаст треки) для именно таких социально значимых, наследственных, редких заболеваний. Это в США, в Японии. В России пока этого нет.

Е. Брызгалина ― Но совсем снять невозможно, потому что речь идет о правовых и об этических регулятивах, которые направлены на то, чтобы минимизировать риски или, во всяком случае, сделать более осознанными и понятными эти риски так, чтобы выведение на рынок нового препарата не сопровождалось чрезмерной опасностью. И вот про опасности, конечно, как очередной вариант мифологии вокруг генетически-терапевтических препаратов, нам обязательно нужно поговорить.

Я. Розова ― После новостей, да? Хорошо, поговорим. Артур Исаев, основатель и председатель совета директоров Института Стволовых Клеток Человека.

Я. Розова ― Наш гость – Артур Исаев, основатель и председатель совета директоров Института Стволовых Клеток Человека. Мы продолжаем говорить о генной терапии. Елена, вы до новостей заявили…

Е. Брызгалина ― Да. В первой части нашей программы мы услышали информацию о том, как широко могут применяться геннотерапевтические препараты. И не кажется ли вам, что в нашей стране по поводу отношения к генной терапии есть некоторые мифы? В том числе очень часто говорят об опасности генной терапии. Как бы вы прокомментировали вот эти суждения?

А. Исаев ― Ну, на самом деле, некая настороженность в целом существовала в мире. И я уже рассказывал как-то историю о том, что клинические исследования в области генной терапии в конце 90-х годов остановились из-за 2-3 смертельных случаев, которые случились во время клинических исследований. Но с тех пор очень сильно изменились технологические платформы, все инструменты в генной терапии, подходы, подходы к профилактике осложнений. И поэтому сейчас эти средства в значительной степени, может быть, даже большей безопасностью обладают, чем в среднем все препараты, которые испытываются.

Ну, потом, существует некая легенда ГМО (генно-модифицированные препараты) и так далее.

Я. Розова ― Но это совершенно другое.

А. Исаев ― Да, это другая история. Но обычный человек очень часто внутри может все смешивать.

Я. Розова ― То есть всё от незнания.

Е. Брызгалина ― Генетическое редактирование, генетическая терапия…

А. Исаев ― Да.

Е. Брызгалина― Что некорректно, конечно же.

А. Исаев ― Да, это совсем разные вещи. Но я скажу, что в любой стране, где есть министерство здравоохранения и государство, по сути, цель министерства здравоохранения, регуляторных органов, надзорных – это проведение процедуры оценки безопасности и эффективности. Это то, что называется – клинические исследования. Это относится ко всем препаратам. А на препараты клеточные, геннотерапевтические смотрят в 10 раз пристальнее, чем на все остальные.

Пройдя эту процедуру, каждый препарат получает инструкцию по применению. И там написаны те осложнения, побочные эффекты, которые есть, и степень риска. Осложнения от всего есть. Вы знаете, все может быть и ядом, и терапевтическим средством.

Что касается разработанного нами препарата, мы, до того как пошли в эту тему, сделали большой метаанализ, проанализировали 20 клинических исследований, проанализировали всю побочку, которая есть. И мы увидели, что серьезных побочных эффектов нет. Их еще и нет потому, что в данном случае не используется какой-то препарат химический, который меняет все в организме и много цепочек. Здесь включается конкретная кнопка, конкретный ген. Вот ее надо включить правильно, это да.

Я. Розова ― А как эту дозировку рассчитать?

А. Исаев ― Понятно, что это все делается в результате доклинических, клинических исследований. Да, опыта не очень много. Но он будет накапливаться с увеличением количества препаратов в клинике.

Например, даже препараты, которые длительно применяются в том же направлении – в сосудистой хирургии. Например, алкалоиды спорыньи. Буквально 2-3 года назад Европейское медицинское агентство выяснило, что эти алкалоиды спорыньи при длительном применение приводят к существенным осложнениям. Они приводят к различным фиброзам и прочее. А их применяют для разных ситуаций.

Но это совершенно не мешает компаниям «Биг Фармы» двигать сюда такие препараты. То есть в Европе, например, он уже запрещен, а здесь… Регулятору сложно смотреть, потому что они одновременно не читают европейские регуляторные нормы. А «Биг Фармы» решает: «Вот, российский рынок еще не запретил. Давайте это сюда принесем».

Я. Розова ― Надо хватать.

А. Исаев ― Некоммерческое название этого препарата на основе алкалоида спорыньи я не буду произносить.

Я. Розова ― Нет. Мы, вообще, не должны были и «Биг Фарму» упоминать.

А. Исаев ― Да. Но, просто, к чему вопрос. То есть он применялся длительное время, и выясняется…

Я. Розова ― Но предупрежден – значит вооружен.

А. Исаев ― Да. Это должен быть определенный мониторинг. И это случается.

Я. Розова ― Я про доступность не могу не спросить. Когда это все может быть все-таки?

А. Исаев ― Вы знаете, доступность – это один из ключевых моментов. Я уже говорил, что есть, например, четвертый геннотерапевтический препарат. Голландская компания его разрабатывала. Для лечения генетического заболевания – дефицит липопротеинлипазы. Он стоил 1,5 миллиона долларов за курс лечения. Нужно было одну инъекцию сделать. И человек, который не мог есть жиры, и страдал от постоянной интоксикации, выздоравливал. В итоге компания закрылась.

А почему он стоил 1,5 миллиона долларов? Потому что препарат разрабатывался 10 лет, в него было вложено десятки миллионов долларов. А заболевание редкое, всего несколько десятков пациентов. И еще надо, чтобы за такое лечение кто-то заплатил (либо государственная, либо страховая какая-то медицина). Поэтому не все проходит. Есть препараты, которые стоят 400 тысяч долларов. И в Соединенных Штатах они легко акцептуются (курс лечения я имею в виду).

У нас препарат вышел изначально со стоимость порядка 7 тысяч долларов курс лечения. Сейчас этот курс лечения…

Я. Розова ― По идее, мы должны все переводить в рубли, но я прошу прощения – нет времени.

А. Исаев ― Сейчас этот курс лечения очень доступный – в пределах 100 тысяч рублей (в 5 раз дешевле стал). Мы, собственно говоря, специально сфокусировались на том, чтобы он стал максимально доступным и распространенным, потому что в российской экономике по-другому это никак не взлетит.

Е. Брызгалина ― Но кроме этого вы же называли достаточно широкую сферу применения линейки препаратов для терапии достаточно распространенных заболеваний. Это тоже, наверное, будет влиять в перспективе на снижение стоимости как фактор доступности.

А. Исаев ― Да. Я честно скажу, вот одна из целей, одна из идей, которую мы хотим воплотить в жизнь – чтобы то, что мы сделаем, ту технологию, которую мы разрабатываем — чтобы она стала доступной. Но здесь доступность даже не производством определяется. Она определяется всеми регуляторными вещами, когда ты должен пройти доклинические исследования, клинические исследования, набрать много пациентов. И это стоит денег. Поэтому, если честно, производственная часть в стоимости препаратов – это не всегда блокирующий момент.

Е. Брызгалина ― А дальше вступает уже, насколько врачи готовы назначать этот препарат, насколько пациенты готовы принять терапию таким препаратом.

А. Исаев ― Это да, это очень сложный момент. Должны быть настроены механизмы внедрения в практическое здравоохранение. Не только открытие, патентование, разработка, клинические исследования, но и так называемый доступ к рынкам, и обучение врачей. Потому что когда возникает какая-то новая технология, врач должен ее понять, обучиться, найти ее место. И если врач 20-30 лет назад занимался только операциями, понять терапевтические средства не всем бывает просто. И не все хотят вникать. Это действительно определенная сложность.

Поэтому проходит существенное время, пока та или иная технология войдет в практику… Это касается любой новой технологии. Здесь у всех разные весовые категории. Если ты вложил в технологию существенные деньги и сделал это, предположим, в экономике большой, как Соединенные Штаты. Выпустил много публикаций…

Я. Розова ― В научных журналах.

А. Исаев ― Да. И уже у тебя там практика, и везде все опубликовано. Многие большие фармацевтические компании и биотех-разработчики приходят на наш рынок, когда там это уже в стандартах. А на это нужно время (3-5-7 лет после регистрации). Поэтому до пациента есть еще один барьер кроме денег – регуляторная система внедрения.

У нас всегда по большей части стояла задача акцептовать технологии, которые за рубежом уже зарегистрированы. В нашей стране все нацелено именно на то, чтобы акцептовать то, что где-то уже зарегистрировано. Соответственно, зарубежные разработчики имеют в этом ключе преференции перед российскими.

Я. Розова ― А есть кто-то, кто прям мешает-мешает жить?

А. Исаев ― Да нет такого. На самом деле все хотят помочь – и регуляторы Росздравнадзора, и институты развития, и врачи. Но мешает жить невежество и маленькие деньги в здравоохранении. Чтобы работало инновационное здравоохранение, нужно вкладывать в него деньги. Надо уделять этому внимание. И, мне кажется, что все равно будет сложно. Потому что в здравоохранении куча проблем. И куча пациентов, которые просто не получают лечение.

Например, то же хирургическое лечение – на последней конференции по сердечно-сосудистым заболеваниям было заявлено, что операции для лечения ишемии нижних конечностей получают где-то процентов 20 пациентов из тех, кому они нужны. Около 10 тысяч пациентов. А пациентов, кому это нужно было бы сделать, значительно больше.

Е. Брызгалина ― Мне кажется, вот это очень важная тема – это знание, находящееся не в руках профессионалов-врачей, а знание самих пациентов. Общеизвестно, что у россиян достаточно низкий уровень генетических знаний. И у меня в связи с этим вопрос. Вот, по вашему мнению, нуждается ли пациент, которому по показаниям нужен такой препарат, в каких-то развернутых пояснениях о механизме действия? Вот отличается чем-то генная терапия от обычной терапии для пациента с точки зрения его восприятия?

А. Исаев ― Конкретно в ситуации ишемии нижних конечностей – многие пациенты просто не получают помощь вовремя. Они не приходят к врачу, пока нет явных признаков. А когда они приходят с болью – это уже критическая ишемия и нужна операция.

На самом деле, я думаю, что пациент не должен вникать глубоко в механизмы действия препаратов, что и как. Конечно, хорошо, если он информирован, что какой-то есть метод лечения. Тот, кто реально нуждается в информации – это врачи.

Врачебное сообщество очень большое и оно очень консервативно. В процессы непрерывного образования и чтения иностранной литературы, чтения научных публикаций – в это вовлечено очень маленькое количество хирургов.

Я. Розова ― Лен, а вы вздохнули. Вы не согласны?

Е. Брызгалина ― Я не согласна. Я считаю, что один из возможных путей перехода российской системы здравоохранения на новые рельсы – это персонификация медицины через как раз пациентоориентированность при активной позиции самого человека.

А. Исаев ― Я с вами полностью согласен. Это одна из основных концепций будущей медицины.

Я. Розова ― Ребята, мы заканчиваем. Извините.

А. Исаев ― Хорошо. С концепцией персонализированной медицины я согласен.

Я. Розова ― Артур Исаев, основатель и председатель совета директоров Института Стволовых Клеток Человека.

Источник: https://echo.msk.ru/programs/transform/2456517-echo/

Подписаться на новости
155
Дата: 10 июля 2019 г.
© При копировании любых материалов сайта, ссылка на источник обязательна.
Подняться вверх сайта